Он садился на еще влажный песок; невидимые насекомые скакали, словно саранча, по его рукам. Волны казались белой линией, которая то ломалась, то вновь выпрямлялась, следуя своему ритму., который он обращал в музыкальный размер, в целые музыкальные фразы, в слова любви, — и Ева уже снова была в нем. Он рывком вскакивал на ноги, ему хотелось бежать, он дрожал, как наркоман, пропустивший час укола. И тихонько окликал ее: «Ева, прости меня…»

Он стремительно шел по улице, по обеим сторонам которой тянулись сады. Вилла Фожера с длинным скатом крыши и деревенским балконом, как у баскских крестьянских домов, одиноко возвышалась в центре маленькой круглой площади. Издалека Лепра заметил машину Брунштейна. Он спрятался за соснами. Ева была способна проболтать и час. Она ненавидела Флоранс, она издевалась над ее мужем, но иногда вечерами готова была разговаривать с кем угодно, лишь бы чувствовать, что кто-то есть рядом. На крыльце зажегся свет, и на фоне дома обрисовались три силуэта. Лепра чуть было не повернул обратно, из чувства собственного достоинства. Пусть подождет. «Как я сейчас буду ее любить!» — подумал он, противореча самому себе.

Тени у дома разделились. Стукнула дверца машины. Погас свет. Один за другим зажглись окна первого этажа. Ева пошла на кухню, выпила стакан воды. Лепра угадывал все ее жесты, шел за ней следом по пустому дому. Она была там, но он чувствовал ее в себе, он думал ее мыслями, он обладал ею по-настоящему только так, на отдалении, когда она превращалась лишь в покорный доступный образ. Машина Брунштейна исчезла. Он на цыпочках подошел к дому. Сквозь иглы сосен сверкали звезды, словно елочные игрушки. Внезапно он почувствовал себя добрым, великодушным, нежным, готовым на все ради Евы. В два прыжка он поднялся на крыльцо и тихонько приоткрыл дверь.

– Это ты?

Она ждала его в прихожей. В темноте виднелось только ее белое платье, но он понял, что она протягивает к нему руки.